?

Log in

Кирилл Ковальджи
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in Кирилл Ковальджи's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Saturday, June 6th, 2009
8:06 pm
автор решил похвастаться статьей о себе
(«Независимая газета», Экслибрис. 14 мая 2009)
Эмиль Сокольский
НЕСКАЗАННАЯ ЗВЕЗДА
КИРИЛЛА КОВАЛЬДЖИ
Чем больше любишь поэзию, тем больше её знаешь и, со временем, всё меньше делаешь в ней открытий, – я говорю о «новых именах». И всё чаще думаешь: как же трудно создать нечто новое! Формальные поиски часто оборачиваются надуманной усложнённостью, демонстрацией филологических упражнений и «мастерства стихосложения», холодной интеллектуальной игрой, идущей от самолюбования и самовыражения; следование традициям классической поэзии – обычно стремлением к банальному здравому смыслу (тут и быт, и публицистика, и боль о бедах России, и, в конце концов, игры с этим самым смыслом, т. е. постмодернизм). И в первом, и во втором случае не отыскать, как правило, ни новых тонов и полутонов, ни новых – «высших» смыслов, под знаком которых проходит вся великая поэзия ХIХ и ХХ веков, ни нового художественного видения, возможного лишь при условии движения внутрь, а не вширь.
На первый взгляд, не отыскать этого и у Кирилла Ковальджи, поэта по языку достаточно традиционного, ясного, безэффектного, сдержанного. Но Ковальджи стал для меня одним из самых дорогих, из самых важных открытий, постоянным источником душевного подъёма и даже восторга: говорю в самом широком значении этого слова, отнюдь не в узкоэстетическом. Более того, мне кажется, что его стихи выходят за пределы «литературного поля» – они естественны, органичны и прекрасны, как сама природа; они растворены в воздухе – как строки Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Есенина, Мандельштама… Конечно, я мог бы познакомиться с Ковальджи и пораньше – да не случилось, и вот только сейчас, когда поэту уже под восемьдесят, он мне явился весь, во всей широте, богатой по объёму «Избранной лирикой», которая вышла в Москве в 2007 году… Явился – чтобы лишний раз доказать: разговор о поэтическом развитии и прогрессе не имеет значения, поэзия либо есть, либо её нет, и острое ощущение нового может захватывать – благодаря даже не интонации, не мелодии, не завораживающим ритмам, размерам и строфике, а – голосу поэта (не побоюсь затёртого слова), который не спутаешь ни с каким другим, обаянию его личности, культуре, и ещё – искренней, при полном отсутствии позы, исповедальности его: последнее как бы заставляет забыть, что перед нами – переживания автора, заключённые в стихи, способные правдиво эти переживания выразить; скорее, стихи – сами переживания, их концентрированное выражение, их суть.
«В моих сочинениях куда больше «широты», чем углублённости», – преду¬преждает автор, всю жизнь пытавшийся «объять необъятное», в предисловии. «Я один из самых эклектичных и «беспринципных» поэтов, – грустно пишет он в книге «Обратный отсчёт» (Москва, издательство «Книжный сад», 2003). – Заходите, дескать, в лавку, выбирайте, наверняка найдёте что-нибудь по своему вкусу: вот вам венки сонетов, вот верлибры, вот «зёрна», вот любовная лирика, вот политическая, вот философская, вот ироническая, вот простенькие стихи, вот виртуозные и экспериментальные. Вроде бы – преимущество, разнообразие, богатство. Ан нет. Я сам не знаю, что вам порекомендовать, всякий раз, готовя публикацию или выступление, я как бы играю в лотерею... И самое печальное во всей этой истории – это то, что любитель, как правило, не входит в лавку, у неё толком даже вывески нет...»
Насколько это утверждение справедливо – решать всё-таки читателю, который входит в «сады поэзии святой» (Боратынский) и желает, «чтоб пахнуло розой от страниц И стихотворение садом стало» (творческая мечта Николая Клюева). Действительно, в поэзию Ковальджи я вхожу как в сад, в котором можно найти чего ни пожелаешь – и сонеты, и верлибры, и любовную лирику, и «зёрна»... И это на самом деле замечательно, по-пушкински! – ведь и Пушкин в силу своей образованности, одарённости, гармоничности прекрасно чувствовал себя в любом жанре, в любой исторической эпохе, и любая стилизация поднималась у него до уровня настоящей поэзии (что случается у других поэтов ой как редко); так и Ковальджи прекрасно владеет разными поэтическими языками; сказать – «чужими»? – нет, поэт органичен, естественен, свободен в своём письме, чуждом заёмной стилевой заданности, сразу узнаёшь: он, не кто иной... Да, после Пушкина я не знаю поэта, который работал так по-разному. Это не в упрёк иным поэтам, для их величия столь широкий диапазон вовсе не обязателен и даже, наверное, противопоказан.
Вот хочется высказаться о Ковальджи – а странно как-то писать о нём: разве его поэзия нуждается в комментариях, разве нужно обращать пристальное внимание читателя этих строк на то, что содержимое «лавки» поэта – не результат безответственности перед словом, не любование в зеркало: смотрите, на что я способен? Во-первых, стихи Ковальджи сами за себя свидетельствуют, во-вторых, он уже немолод и достаточно известен, чтобы представлять его свету... И всё-таки – о Ковальджи хочется говорить, хочется выразить те ощущения, мысли, которые словно в первый раз возникают при чтении его стихов, возникают – и не исчезают, беспокоят и волнуют... И здесь разговор о «широте» и «углублённости» теряет смысл.
Стихотворения Ковальджи, как правило, невелики по объёму. Автор не позволяет себе заговаривать читателя, «затягивать» мыслительный процесс, самозабвенно рефлексировать, нескромно задерживать внимание на своей персоне, сбиваться на второстепенное; он всегда точно знает, о чём хочет сказать, при этом уважает читателя и, не прячась за «дневниковость» (ведь в дневнике всё дозволено: он пишется без оглядки, «для себя»!), остаётся кратким, «словно наши дни» (строчка из Давида Самойлова – именно такой должна быть поэзия!), глаз его – сфокусирован на главном. Слова Блока о том, что поэт, помнящий о читателе, перестаёт быть поэтом, верны для другой поэтической системы. Ковальджи – нуждается в читателе, вернее – в собеседнике, при этом не старается намеренно быть «понятным», очень редко позволяет себе «сниженную» лексику, редко – позднепастернаковскую простоту, избегает чистописания и кокетливой изысканности; но и – не старается быть «непонятным»: верлибры для него – не самоцель, но одежда, потребная для лучшего выражения той или иной мысли, и, что характерно, даже пользуясь верлибрами, он словно бы противостоит «поискам» – которые обычно оказываются всего лишь подражанием, старанием развить (вернее, разнообразить) то, на чём, руководствуясь вкусом и чувством меры, остановился именитый предшественник. Ковальджи умеет ставить точку «ради беспощадной красоты»! К сказанному добавлю мудрый аскетизм в выражении чувств, интеллектуальную окраску рассуждений, логику, напитанную богатым жизненным опытом и, следовательно, свободную от самой себя, то есть – от уверенности в том, что всё подчинено логике, некоей единой «правде».
Ты правдой считаешь отлив
и всю обнажённость отлива.
Я правдой считаю прилив,
упрямо хочу быть счастливым.
И каждый по-своему прав,
и нет победителя в споре:
нам поровну правду раздав,
качается медленно море, –
вот образец мудрости Ковальджи, его высокой простоты, для многих непо¬стижимой...
Не торопиться, не суетиться! – убеждают нас стихи поэта, убеждают жить в ладу с природой, которая суеты не терпит: «мелькают весёлые пчёлы, но медленно мёда творение»; «цветы расцветут благодарно, коль их не торопишь бездарно»; «прислушайся, землю обняв, к терпению леса и трав», и в улыбки превратятся – «недавние слёзы»:
Терпенье способствует чуду –
восходят в ответ отовсюду
сады, и глаза голубые,
и звёзды в ночи золотые.
Кроме Ковальджи и ещё Александра Кушнера я не знаю в современной литературе поэтов столь оптимистично-светлых и радостно-гармоничных, столь активно восстанавливающих связи человека с миром, повсечасно говорящих миру «да!». Счастливый дар, благороднейшая задача для поэта, – его главное назначение, в конце концов! Конечно, есть и другие поэты такого настроя, но Ковальджи, при всей интимности своей лирики, при всей индивидуальности своего почерка, своего художественного мышления, одновременно и надындивидуален; беседуя с ним, воспринимаешь в его лице не просто умного и оригинального собеседника, но и словно саму правду жизни – поскольку в нём есть всё, что укрепляет корни жизни, стремящейся к гармонии, пребывающей в гармонии! Это поэт редкого душевного здоровья.
Не забудем к тому же, что гармоническое сознание существует не только благодаря, но и вопреки, – иначе оно было бы лишь уделом неопытных, романтически настроенных юношей... «В прекрасное верю, но грустное знаю», обращается поэт к своему дневнику, призывая его объявить войну бездарному быту и переплавить «жизни ржавеющий лом» на струны. Святая поэтическая традиция! Ей отдал дань и столь воспевавший быт Евгений Винокуров... «Зачем же плакать, если можно петь?» – верен своему высокому поручению Олег Чухонцев. «...То, что именуют горем и разлукой, напастью, божьей карой, окаянством, а после просто песней назовут», – естественно, как дыхание, сказалось у Татьяны Глушковой. Христианское восприятие жизни – со всеми её невзгодами, несчастьями, изматывающими переживаниями – как величайшего подарка, постоянное движение к свету, противостояние длительной хандре, запрет себе распускаться (стоит себя распустить – потом и не соберёшь), воля, направленная к тому, чтобы восстать от беды и жить дальше, не утрачивая способности радоваться и быть счаст¬ливым, то есть свободным, – вот к чему нас зовёт такая поэзия, поддерживающая, укрепляющая связь человека с Богом.
Ковальджи часто афористичен; но его формулировки, по сути – напутствия-назидания, – не воспринимаются как таковые: поэт не наставляет, он проговаривает то, что перебродило в нём, созрело, его афоризмы – благодарение жизни за её нелёгкие уроки, по меньшей мере – вздох примирения с ней, или – вздох облечения; может быть, сожаление: знай я это раньше, насколько бы беззаботней жилось! Но –
Жить – одно, а понимать
жизнь – совсем другое.
Проморгаешь небо голубое,
если будешь слишком много знать...
Доверяй внезапной странности,
и появится тогда
из нечаянной туманности
несказанная звезда.
Умение «доверять внезапной странности» – свойство поэта Кирилла Ковальджи, чем, конечно, объясняется его творческое долголетие (под творчеством я понимаю и саму жизнь, жизнь-как-творчество), ведь об этом поэт и говорит: на старом дереве листва так же молода, как и на соседнем, молодом, и, следовательно, у любящих «под солнцем равные права». И просит любить – сейчас, а не задним числом, беречь любимых, близких, пока их «не откомандировали за облака», пока «не прописали на вечной вилле», пока они не стали «воспоминаньем, любить которое легко».
Двадцатичетырёхлетний Шелли видел своё предназначение в том, чтобы «бояться лишь себя и всех людей любить» (изведав низость людскую, он, однако, полностью не излечился от этой потребности); минуло двести лет, эпоха романтизма позади, а потребность любить людей, оказывается, не стареет, – именно отдельных людей, а не человечество. («Я ненавижу человечество, Я от него бегу, спеша», – восклицал самовлюблённый Бальмонт. А за что, спрашивается, любить человечество? Вспомним Пушкина: «Свободы сеятель пустынный...») Ковальджи не выражает нелюбви к человечеству, он выражает нелюбовь к социуму, к так называемой цивилизации. Ещё бы – любить «мир, прогрессом разъятый на части», порождающий общество потребителей масскульта, шоу-бизнес вместо культуры, «проект» взамен искусства! И – шире – стремящийся превратить личность в некое средство: узкий «спрос на души, на туши, на уши, спрос на руки, на мозг, на язык», даже на совесть и бессовестность:
Дураки, нас всю жизнь лихорадит
от идей, должностей и властей,
в маскараде живём, в зоосаде
не с людьми, а с частями людей.
Вот пример «ухода в социум»: поезд застрял на какой-то станции; пассажир опаздывает на заседание, на выступление, и «глядит, как пришелец, землянин через стекло двойное» на «другое измерение» – поляну, берёзы, пни и зеркальные лужи...
Кириллу Ковальджи любезен человек, не слившийся с государственной долж¬ностью, не вместившийся в свою службу («не правил я ищу – людей!»), ему мила не роль, а отсебятина (здесь он замечательно перекликается с испанцем Хуаном Рамоном Хименесом: «Если тебе дадут линованную бумагу – пиши поперёк»). Кредо Ковальджи я определил бы, используя одну из его строк: «быть как все – и не как все».
И ещё о молодости и о любви к жизни. «Почерствело моё поколение», начинается стихотворение сорокатрёхлетнего поэта: всё меньше его жене, его друзьям нужны «поэтические предложения»; умудрённые, тёртые, они набираются «дельности, цельности, позитивности», «ценят только реальные ценности», чудо существования заменяя привычной, повторяющейся до притупления восприятия повседневностью... Но не всё так уж плохо, пока у них
Кроме мудрости, трезвости, опыта
Кое-что ещё всё-таки есть...
Защита своей индивидуальности от власти социума, противостояние «большинству», индивидуальные волевые усилия как условие саморазвития, необходимость и потребность быть сильным и добрым, – таковы смысловые мотивы поэзии Ковальджи. Есть у него стихотворение парадоксального содержания: его герой притворялся умным, добрым, храбрецом, «перед горестью – счастливым», «перед клеветою – стойким»; и что же? –
Притворялся – претворялся,
возвышался над собой, –
заключает поэт, настаивая на том, что изменять нужно себя, а не другого, и не других судить, но – себя, и быть себе самым строгим судьёй.
Сам с собою наедине
можешь вынести приговор,
себя самого поставить к стене
и расстрелять в упор,
место далёкое отыскать,
самого себя схоронить,
землю яростно затоптать,
камни тяжкие навалить
и уйти без оглядки в путь,
радостно и легко,
полной грудью вздохнуть
глубоко-глубоко!
Прекрасные строки – внутренне свободного, независимого духом, самодо¬статочного человека! Совсем как в молитве: «Избави меня от многих и лютых воспоминаний...» Осознав свои ошибки, не терзай себя ими, не тяни за собой груз скорби; упал? – восстав, с радостью, обновлённый, иди дальше... «Спаси меня от жалости к себе», просит Ковальджи в «Молении», и от другого просит спасти: «от нашей перекрученной души, не соглашающейся быть счастливой» (а заодно и «родных, живущих в скорлупе и горько дорожащих этим раем»)... Таким образом, о слабых местах характера – высказался. Но сказал и о том, что – нельзя с ними мириться. Нужно вынести им приговор. И вздохнуть полной грудью!
Да, Ковальджи «смысловик», мысль конкретная, не отвлечённая для него на первом месте. Его поэзия – поэзия заметок, наблюдений, раздумий; но как же замечательно она «сделана», как задевает струны души! Иногда – жёсткий, энергичный ритм, подстёгивающий сам себя, иногда – грустный напев, от которого стесняет дыхание и подступают слёзы; каждое стихотворение несёт в себе сильный заряд, не дающий возможности соскользнуть глазу, уйти мысли к чему-то постороннему; все слова у поэта дружат друг с другом, любят друг друга, рады мгновенному знакомству (поскольку поэт часто ставит рядом слова, которые до него поэзия вместе не сводила); рифмует подчас смело, размашисто, шатает размер, сбивает ритм, и думается иногда, а не прав ли Бродский, говоря о том, что поэт – орудие языка? Ведь Ковальджи часто говорит об истинах достаточно известных, но читаешь – и будто делаешь для себя личное открытие; будто – подобного и не слышал, не читал, так свежо и сокровенно он пишет... Для понимания всего им сказанного не требуется ничего, кроме самих стихов, сказанное – становится достоянием САМОЙ ПОЭЗИИ, для которой, в сущности, необходимы только звук и ритм; облекая в себя некую мысль (сугубо житейскую или – поэтическую, художественную), они приподнимают нас над рассудочностью и здравым смыслом, то есть поверхностным осмыслением переживаемого, возвышая над банальностью, упорядочивая хаос обыденности, сохраняя навечно то прекрасное (покрытое завесой привычности), что ежедневно, ежечасно, ежеминутно ускользает; и придаёт ему завершённость... «Обольщусь сутью, форма сама придёт», – писала Цветаева. Да, именно так у Ковальджи: суть облечена в форму. И его слово, подчинённое звуку и ритму, находит самый короткий путь к сердцу.
К мужскому – особенно... Уверен, Ковальджи опровергает утверждение того же Бродского о том, что не существует поэзии «женской» и «мужской». Так может писать только мужчина, который познал всю высоту и святость любви – и всё то, что приводит к разочарованиям. «Лучше слепо любить Дульсинею, чем всю правду узнать о любви»... Ковальджи слепо любил, он же узнал о любви «всю правду» (иначе не родились бы приведённые строки), но в крайности не бросается, его суждения взвешенны, отношение к женщине – уважительно и порой благоговейно, он достаточно мудр для того, чтобы понимать: от любви никуда не уйти, в ней одной счастье жизни, её смысл, её движение... Достаточно мудр, чтобы ни на минуту не забывать: женщина – это природа, а природа не содержит ни добра, ни зла; разве можно обижаться на ветер, ссориться с дождём?.. Мысль не нова, у Ковальджи немало перекличек, скажем, с Джоном Донном, только у первого нет и близко донновской фривольности, донновского юмора, поскольку в таком тоне писать уже вряд ли уместно, вряд ли стоит подчёркивать превосходство мужчины над женщиной, далеко не всегда слышащей и понимающей саму себя. Сегодня мало сказать: бесполезно с ней спорить, убеждать в чём-либо, поскольку «внятен ей лишь природный язык состязаний, игры и желаний»; Ковальджи подводит итог: свобода, неведенье, баловство – «и нечаянное волшебство», это обычно и управляет женскими поступками, эмоциями... А вот о женщине – в другом стихотворении:
На свету – светлая,
на ветру – ветреная,
при луне – лунная,
при уме – умная,
при вине – пьяная,
при Христе – тайная...
Не приемлет Ковальджи ни цинизма, ни «слепой» романтики; оставаясь реалистом, сохраняя трезвость восприятия, он остаётся поэтом, – а ведь, казалось бы, разве возможно: художник на то и художник, поскольку субъективен? Но если принять это за правило, как же быть с искусством античности – вспомним, к примеру, скульптуры, в которых не увидишь «настроения», «впечатления», «собственного видения», «ассоциаций»? Однако сила их воздействия огромна! Сила Ковальджи, выскажусь так, в его воздействии и на наши эмоции, и на наш интеллект.
Ковальджи обращается к другу: «потом узнаешь ты, как мелочна и вздорна, как мстительна она...», но призывает не забыть её теперешнюю – ребячливую, покорную, бесстыдную, сладкую, – «без женщины такой была бы жизнь неполной»...
С какой силой защищаешь ты свои слабости,
с каким умом отстаиваешь свои глупости,
с какой искренностью – свою наигранность,
с какой нетерпимостью – своё терпение,
а далее – и в этом весь Ковальджи, не позволяющий себе поверхностного юморка и защитной самоиронии! –
с какой болью, жалостью, милостью
казнишь ты меня и себя!
Как истинный художник, он не навязывает нам никаких выводов, он говорит только о себе, о своём отношении к женщине, он изображает, избегая окончательной оценочности: «не выносит она одиночества», пишет в одном стихотворении, говоря о том, что героиня его нуждается в людях-зеркалах; «я стесняюсь наряженных женщин, как заморских диковинных птиц», признаётся в другом; и сожалеет в третьем, грустном-грустном, о ёлочке, не знающей своей красоты: такую, как она, нельзя не любить – полюбят и сгубят, срубят, «подсунут вместо корней подставку крестообразную»... Но это последнее – уже о любви, – о любви, которая поглощает всего человека, без остатка... О ней пишет Ковальджи в своей обычной манере – мелодия идёт ровно, без драматизма, но сколько глубины, сколько полноты, сколько неизбывных переживаний! «Нет отныне строки, где бы слово тебя миновало...»; «Как за тобой я хожу? А вот так и хожу и на скрипке играю, на незримой, – оставить тебя не могу без музыкального сопровождения», в разлуке держа нитью мелодии ту, по ком томится сердце; «От меня до тебя – расстояния нет, от тебя до меня – непроглядные дали»; «Но связь меж нами есть, незримая, и всё ещё – живая» – вопреки разлуке, которая – не навсегда, не может быть навсегда, не будет!.. И больно, когда поэт программирует себя на то, что счастье его недолговечно (чтобы не было так тяжело потом; но тяжело ведь – всё равно):
Путь родниковой реки
кончится солью морской.
Что-то должно случиться,
знать не желаю что.
И, пока не случилось,
я умоляю:
постой
здесь на границе между
горечью и красотой.
И вспомнились ещё два прекрасных поэта – ХIХ столетия: Джон Китс и Афанасий Фет, певцы «чистой красоты». Отчего так остро они её видели, воспринимали, выражали? Именно потому, что находились на границе между «горечью и красотой», радостью и горем, светом и тьмой, ходили «по лезвию, по кромке, по черте, по рубежу». Кстати, в секрет красоты фетовских стихов проник... Борис Рыжий, заметивший нам, что в «Фантазии» Фета, полной взволнованного счастья, есть ясный намёк на горечь, – на возможную скоротечность, обманчивость этого самого счастья: «Всегда ведь находится кто-то, кто горечь берёт на себя», – гениально сказано о том, кто одарил нас поэзией волшебства жизни!
А стихотворение Ковальджи, строки из которого я только что привёл, мне кажется одним из самых прекрасных, из самых трогательных во всей русской поэзии. Вот его начало: «Море плещется слабо. Тайные искры горят...».
Или –
Суждено горячо и прощально
повторять заклинаньем одно:
нет, несбыточно, нереально,
невозможно, исключено...
Но как радостно читать другое:
Никто тебя не видел такой,
ни ночью, ни днём, ни в толпе городской...
(хоть и завершается словами: «до сих пор ослепляются болью глаза: только я тебя видел такой!»; – значит, всё кончилось «горечью», всё прошло...)
Или –
Я так удивился, когда ты сказала,
что любишь меня,
вернее, слова я услышал,
а смысла не понял,
они были неприложимы ко мне, как я мог
их вызвать...
И совсем уж тепло на душе, когда Ковальджи пишет на склоне лет (какая дивная аллитерация в первой строке!):
Постаренье видит посторонний
или разлюбивший человек.
Значит, любимая жена, «жилплощадь, дети, всё в порядке», значит, «состоялось, получилось, срифмовалось, повезло»?..
Как часто поэзия представляет собой арену самоутверждения, как часто она стремится свести счёты с людьми, с обществом, с политической ситуацией, в конце концов! Такая поэзия отвлекает читателя «правдивой картиной времени», его узнаваемыми подробностями («да, это наша жизнь, всё верно»), – отвлекает от соучастия в поэтическом творчестве, от собственно поэзии, которая вместо того чтобы выражать сущность наших проблем, наших бед, – выражать символически, – даёт их внешний вид, называет их прямо, своими именами. Странно, ведь ещё в шестидесятые годы позапрошлого столетия Циприан Норвид уповал на то, что развитие журналистики освободит художника от многого, что приходилось нести поэзии на своих крыльях; утверждал, что «поэзия как сила выдерживает любые условия времени, но не выдерживает их в равной степени как искусство». Ковальджи не чуждается политики, но и политическая тема у него подчиняется законам чистой поэзии; не срываясь в публицистику, он не оплакивает страну, не наставляет её на «единственно верный путь», не обличает врагов; называя её «залом ожидания, тупиком посредине земли», любит Россию «через поэзию России» и по-тютчевски верит в неё – в Россию детей, внуков, праправнуков:
Не вышло. Не сбылось.
Не состоялось снова.
Оборвалось. Тянусь
в грядущие века,
как через пропасть лет.
И вновь рукой слепого
опоры ищет в воздухе
строка.
Я цитирую Ковальджи с огромным удовольствием и одновременно... с чувством вины. Дробишь и без того лаконичные строки, посягаешь на целостность стихотворений, «пробегаешься» по ним глазами, мыслью... Ну как можно цитировать его «зёрна» – крохотные миниатюры в две, в четыре строчки? Это вроде демонстрации: а вот смотрите, а вот ещё... Да ведь не остановишься! И всего не перецитируешь... Столько тонких, парадоксальных, остроумных, мимолётных, продуманных, выстраданных наблюдений, заметок, добрых шутливых советов (как бы самому себе); здесь Ковальджи свободно позволяет себе иронизировать (больше – над собой), шутить, жаловаться, просить... И в каждом «зёрнышке» пульсирует жизнь, пульсирует мысль – живая, серьёзная, насмешливая... И всё – о самом главном, а прежде всего – о любви, о том, что близким людям не нужно друг перед другом утверждать «близорукую» правоту, апеллировать к своему накопленному годами опыту, одерживать «усыпительные» победы; хочется совсем немногого – простоты, доброты, а иногда – «немоты или шёпота». В «зёрнах» по-новому открываются, разворачиваются даже и знакомые истины, поскольку они преображены светом личности поэта, светом его поэтического слова.
Мыслящий человек в определённую пору своей жизни всегда задумывается о пережитом. Перешагнув за сорок, Ковальджи заметил, что душу теперь «не так легко пронзает новый свет» – но зато «она напоена свеченьем изнутри». А в старости – открыл для себя тихую радость «ничего не хотеть». «Я живу, но я уже жил»... «Об этом я уже не напишу, с той не сойдусь, а там не побываю...». «Времени мало? Тем дороже, тем слаще оно!» («Огонь, несущийся во тьму! Ещё прекрасней потому, Что невозвратно» – это восклицающий, в отличие от уравновешенного, в костюме и при галстуке Ковальджи, Кушнер, – вот и «выскочила» родственная строчка). А в элегически-поющем стихотворении «Закончив дела и не споря...» он хочет провести остаток жизни в уединении, бродя в любую погоду у моря, чтобы все свои годы «додумать, довспомнить, забыть...»
Конечно, это поэтическое преувеличение, традиционная «печаль поэта», а потому Ковальджи не следует всё-таки читать отдельными стихотворениями, ведь можно пропустить нечто очень важное – то, что оказывается важнее искушённости жизнью, усталости. Подобные негромкие, приглушённые признания перебиваются иным – напористым, как у Маяковского энергичным, призывом «перед отбытием в неизвестное, безотрадное» не унести с собой «ни догадки, ни песни, ни семени».
И когда тебя пустота
обовьёт утешительным пологом,
отзовётся
гулким колоколом
жизни прожитой
полнота!
Ковальджи творит, имея в виду Вечность, каждой строчкой оставляет себя в ней, «претворяет дни в слово», ведь «Ничего не проходит, если схвачено словом навеки», «Слово – это дар, что продолжает нас», оно живёт в том измерении, «где человек проходит через стены и птица пролетает сквозь стекло» и «не расстаётся с тополем звезда», оно, поэтическое слово, «выпишет рецепт» от быстротечности счастья, от бесконечности горя; Ковальджи сознаёт, что он – это вовсе уже не он, а «рифмой скреплённые строки», и, представляя свою посмертную славу хрестоматийного поэта, всё же считает разумным со славой повременить – чтоб «рот не заткнули строкой, сочинённой тобой!» (да и по другой причине: для поэта – речь уже о молодом – ранняя слава опасна, его может постигнуть участь Золушки, о которой поведало стихотворение «День-деньской плясала, сияя...»: благодетели осчастливили её мешком золота, и, навалив его на себя, она «танцевать уже не могла...»).
Кириллу Владимировичу Ковальджи слава не опасна. Поэт и переводчик, литератор, критик, наставник молодых поэтов (среди известных ныне, которые занимались в его студии, – Иван Жданов, Александр Ерёменко, Юрий Арабов, Алексей Парщиков), Ковальджи – Имя в современной литературе, Имя в русской поэзии; оно на слуху у всех, кто любит литературу, кто так или иначе причастен к ней. С его стихами растёшь душой, сам становишься свободней, счастливее. «Я хочу отстать от жизни» – эта строка не приемлющего «современных скоростей» поэта не об отсталости, напротив! В настоящей поэзии нет отсталости. Поэзия даёт нам чувство значительности жизни, превышающее нас самих, чувство единения с природой, единения со всей Вселенной, она говорит о бессмертии человека, о духовном бессмертии человечества, – обо всём том, на что многим – это в наш-то космический век! – нет ни времени, ни возможностей, ни желания обращать внимание. Она говорит нам о вечной красоте Любви, о вечной красоте жизни, о её волшебстве. Кирилл Ковальджи – всегда современный поэт. С ним – отстанешь? Дотянуться, дорасти бы до него...
Saturday, April 4th, 2009
3:03 pm
Алексей Парщиков
Умер Алексей Парщиков. Я знал, что он тяжело болен, но все равно весть (радио «Свобода», утро 4 апреля) оказалась внезапной...
Алексей – один из самых значительных представителей «новой волны» восьмидесятых годов наряду с Иваном Ждановым, Ниной Искренко, Александром Еременко. Эта четвёрка всегда называлась первой. Из них Парщиков был наиболее спорным и трудным для понимания. Я, работая в журнале «Юность», как мог старался его поддержать и удостоился явно преувеличенной дарственной надписи на его первой книжке «Фигуры интуиции»: «Соавтору, наставнику моему, спасибо. Ваш Алексей Парщиков. 23 марта 1989.»
Мне жаль, что Алексей решил уехать из России – он фактически уклонился от открывшегося ему пути, перестал быть активным действующим лицом нашей литературной жизни. Но и того, что им создано, достаточно для достойного места в русской поэзии. Позволю себе вернуться к краткой характеристике новизны поэта, помещенной мною тогда в его первом сборнике:

И в традиции и в новаторстве нет прямолинейности. Поэзия развивается и через «отрицание», и через «отрицание отрицания»... Алексей Парщиков, современный молодой поэт, по-современному отрицает каноны. В под-главке «Карл» из поэмы «Я жил на поле Полтавской битвы» сражение увидено глазами шведского короля и одновременно глазами автора поэмы, он присутствует там, где хочет, ибо в историческом представлении каждый из нас вездесущ (только в конкретной реальности «я» со своей точкой зрения не может быть сразу в двух точках пространства!). Однако поэт ведет себя не как актер, который, готовясь выйти на сцену, где, скажем, начинается мир «Полтавы», переодевается и профессионально перевоплощается в одного из протагонистов или статистов. Нет, Алексей Парщиков непосредственно «взаимодействует» с прошлым, решительно снимая чувство дистанции, отменяя школьные координаты застывшей перспективы. Это не нарочитый литературный приём, а видение, вызванное художественным темпераментом, отвращением к нелепой войне, занесенной Карлом вглубь российской земли, — современной ненавистью к агрессору:

«Королю наливают стакан, — я его осушаю, и меня не ведут
на расстрел;
вот я бью короля по щеке, и король подставляет другую —
не видит меня;
ждет его допельклепер лифляндский под турецким седлом —
я расседлываю коня;
я ладонью полполя королю закрываю...»

Метафора становится новой реальностью — вот она, перед вами, зримая, действующая. Карл полагает, что он «делает» историю, но мы-то, глядя на него «отсюда», видим, что его затея — жалкая, чуть ли не бутафорски-игрушечная, мы «сверху» пришпиливаем его к историческому стенду словами Парщикова — «историю сделает тот, кто родится последним» (право потомка усмехнуться!). Затея обречена, она жалкая издали, а лицом к лицу — всегда страшная, кровавая, прощения игроку-королю не будет вовеки!

«Кто же поле приподнял с враждебного края, и катится войско
на Карла, и нету заслона,
стала бессмысленной битва...»

Образ-находка, точный и четкий, как в мультфильме, но дело не только в художественной наглядности — в этом зримом действии выражена страстная позиция поэта: земля российская словно сама накреняется, опрокидывая незваных гостей. Это показ, как говорят о фильме, причем показ «с комбинированными съемками»...
Новая форма выразительности требует новой техники.
Парщиков — как тот музыкант, который создает для себя новый инструмент и заново учится на нем играть.

Кирилл КОВАЛЬДЖИ
Tuesday, March 17th, 2009
10:56 pm
Хлебников
Эти стихи в антологии "Золотые строфы" приписаны Велимиру Хлебникову. Может, кто знает - чьи они?
*
— Уроки разлуки...
Чему ты училась, чему?
От муки до муки
свой путь проторяя во тьму?
А если училась,
изволь свое знанье явить!.. -
Ответит:
— Явилась
любить.
— Любить? Ну а эти,
все эти измены твои?!
— Явилась,— ответит,—
стать больше любви.
— О чем ты? О чем ты!
Любовью живем, — говорю.
Вздохнет облегченно:
— На том и горю.
— Гори! — возликую,—
Сжигай себя в этом огне!
— Тебя и сожгу я,
прости,— улыбается мне.

338
Это место называлось Культбаза —
от протянутой культи до лабаза.
А в домишке нашем деревянном
жили-были Катерина с Валерьяном.
Летом у домишки ромашки.
А зимою — по снегу блестяшки,
ночи — как собачий вой — длинны...
Нет теперь в живых Катерины.
Забрала к себе подружка Валерьяна.
Но приходит он сюда раным-рано,
за семь верст, из каменного склепа —
поглядеть на землю и небо.
Он стоит один у палисада,
где Екатерина когда-то
два куста малины посадила.
Разрослась малинка на диво.
Эх малинка ты моя калинка! —
сама падала в ладонь, как дождинка...
Это место называлось Культбаза.
Жалко, складного не вышло рассказа.

339
*
Всем нужно того же, чего и тебе,
и ты, только ты этой дружной толпе
не нужен — но есть подозренье,
что где-то, в такую же очередь, в ряд
другие такие же люди стоят
и ждут твоего появленья.
Всем нужно того же... К дыханью виском
в автобусе том же, омнибусе том,
все едут туда же — туда же! —
и тоже выходят, и все же хотят
не шило на мыло — детсад на детсад
сменить, чтобы ехалось глаже.
Хотят у окошка сидеть и сам-друг
глядеть увлеченно в продышанный круг—
и все же места уступают
и старым, и малым... Еще нужно всем,
чтоб все были рядом. Но этих проблем
до старости не замечают.
Monday, January 5th, 2009
7:39 pm
Евангелие
ОБ АПОКРИФАХ
Евангелие от Варнавы. Очевидная «заказная» (и весьма поздняя) подделка, удобная для мусульман. Автор этого сочинения простодушно изобретателен, весьма поверхностен и совершенно далёк от поэзии, от духовности. Ниже всякой критики.
Другое дело Евангелие от Фомы, от Филиппа, от Марии. Чрезвычайно интересна мысль о том, что автором Четвертого Евангелия была Мария Магдалина (автором – в смысле: на основе ее рассказов, свидетельств), - в Евангелии от Филиппа определенно говорится, что Иисус Марию любил больше всех, вот она и была заменена безымянным «любимым учеником», который, естественно, был воспринят как мужчина, более того – как Иоанн.
Нет ли ключа к этой загадке в последнем загадочном абзаце Евангелия от Фомы, возникающим внезапно, как говорится – «ни к селу, ни к городу», где Петр ополчается на Марию Магдалину:
118. Симон Петр сказал им: Пусть Мария уйдет от нас, ибо женщины недостойны жизни. Иисус сказал: Смотрите, я направлю ее, дабы сделать ее мужчиной, чтобы она также стала духом живым, подобным вам, мужчинам. Ибо всякая женщина, которая станет мужчиной, войдет в царствие небесное.
Вот и стала Мария «духом живым, подобным… мужчинам».
Странный, женоненавистнический текст, безо всякой связи прибавленный к Евангелию от Фомы, таким парадоксальным образом подтверждает возможность высокой роли Марии.
Sunday, December 14th, 2008
4:49 pm
Есенин
ОБ «УБИЙСТВЕ» ЕСЕНИНА

Опять тиражируют версию об убийстве Есенина. Вот «Мир новостей от 2 декабря 2008 года, пишет Виолетта Баша:

«…Несмотря на то что рядом с гос¬тиницей были прокуратура и ГПУ, на место трагедии явился лишь участковый надзиратель Николай Горбов, составив¬ший акт:
"...мною был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина в следующем виде, шея затянута была не мертвой петлей, а только правой сто¬роны шеи, лицо обращено к трубе, и кистью правой руки захватила за трубу, труп висел под самым потолком, и ноги были около 1 1/2 метров, около места где был обнаружен повесившийся, ле¬жала опрокинутая тумба, и канделябр, стоящий на ней, лежал на полу. При снятии трупа с веревки и при осмотре были обнаружены на правой руке выше локтя с ладонной стороны порез на ле¬вой руке, на кисти царапины, под ле¬вым глазом синяк..." Под актом распи¬сались В. Рождественский, П. Медведев, М. Фроман и Эрлих.
Акт поражает непрофессионализмом. Участковый не описал следы крови на полу, столе, стенах, не исследовал трубу отопления, состояние одежды, вещдоки. Газеты того времени писали, что на сто¬ле было окровавленное лезвие. Однако в акте о нем упоминания нет. Не исследо¬ваны и не описаны травмы на теле по¬гибшего. Между тем лицо Есенина было изуродовано, поперек лба справа налево шла глубокая впадина, левый глаз вы¬тек, над ним был багровый синяк, под правой бровью глубокая, похожая на проникающую, рана. На предплечье пра¬вой руки большая рваная рана.
…Официальная версия не может убеди¬тельно объяснить причины появления впадины на лбу, вытекшего левого гла¬за, перебитого носа, порванных углов рта.
Акт вскрытия тела, подписанный судмедэкспертом Александром Гилярев-ским, поражает непрофессионализмом. Но Гиляревский - опытный специалист дореволюционной школы: сохранился другой, составленный им в те же дни и выполненный безупречно акт. Скорее всего, акт сфальсифицирован…»

Посмотрите, как просто это делается. Сначала цитируется действительный акт, потом он объявляется поразительно непрофессиональным, а дальше уверенно приводятся «факты» просто придуманные: вытекший глаз, пролом черепа, глубокие раны. Откуда все эти ужасы? Из каких документов, свидетельств? Если б всё было так, то слух об очевидном убийстве быстро разлетелся бы по всей стране. Неужели убийцы были столь непрофессиональны, что не сумели скрыть следы убийства? По другой версии убийцы всё тонко продумали, даже ловко подделали предсмертную записку со стихами, написанными кровью.
Шел по телевизору сериал об Есенине с глупой версией его конца. Дескать, политическое убийство по заказу Троцкого (исполнитель Блюмкин).
Удивляет циничная склонность к спекуляциям, равнодушие таких почитателей Есенина к его трагическому творчеству, к истинным причинам его гибели. Перечитали бы «Чорного человека»…
Saturday, December 13th, 2008
1:41 pm
Рождество
Дорогие друзья, приближаются праздники. Опять (в который раз!) в СМИ повторяется выражение "католическое Рождество". Глупость! Рождество одно - 25 декабря. Только в большинстве стран христиане празднуют по новому стилю, а меньшинство - по старому стилю. Сегодня 13 декабря по новому стилю! Через двенадцать дней Рождество будут праздновать и все православные в Румынии, Молдавии, Болгарии, Греции. Неужели и наш общий Новый год называть "католическим"?
Sunday, November 30th, 2008
5:06 pm
история
ЕСЛИ…
Пушкин ушел из дому,
А не Лев Николаич Толстой.
Судьбу изваял по-другому
Поэзии век золотой.
Не был в Санкт-Петербурге
Убит Александр второй.
Руси православной турки
Вернули Царьград святой.
Ульянов стал адвокатом,
А Джугашвили попом.
Россию в веке двадцатом
Не перевернули вверх дном…
Wednesday, May 21st, 2008
9:54 pm
Римма Казакова
Внезапно, в одночасье скончалась Римма Казакова. Завтра ее похороны…
Мы были друзьями с середины прошлого века…
На повестке дня – горечь и боль. Воспоминания – потом. А пока – привожу отрывок из давнишней статье о ней и свою «оду» к её юбилею…

Имя Риммы Казаковой неотделимо от легкой ауры легендарности. Ворвалась в шумную компанию шестидесятников откуда-то с Дальнего Востока, произвела фурор, молодая, красивая, заводная, талантливая - черт в юбке. Кажется. успех пришел к ней сразу - ее окатило жаркой волной тогдашней всеобщей любви к поэзии. И на гребне этой горячей волны она чувствовала себя, как рыба в воде. Легкая на подъем, веселая, щедрая, неистощимая. И не без привкуса авантюрности. Ее победоносное счастливое самоутверждение сродни евтушенковскому - оно совпало с мироощущением первого послесталинского молодого поколения, Стихи Риммы Казаковой звенели - отличимо-личные, узнаваемые и одновременно - поколенческие, шестидесятнические. А это - никто теперь отрицать не может - долговременный заряд.
Римма Казакова выстрадала полное право сказать:
И многое в жизни смею,
и с этой звездой во лбу,
как целый народ, имею
историю и судьбу.

* * *

РИММА КАЗАКОВА – 2002
(ода к юбилею)
Эта женщина с Амура
Нас сумела покорить.
Сердце - не литература,
А призвание любить.
Век двадцатый застолбила,
Словно рифму, за собой,
Колобродила, любила
И летала над Землей.
Как с подружкой - на пирушке,
А с подонком - как метель…
Эта женщина, как Пушкин,
Может вызвать на дуэль.
Эта женщина прекрасна
На эстраде – всё при ней –
Оседлавшая Пегаса
Амазонка наших дней.
Ей держать СП, как улей -
Мало пчел, полно шмелей..
Быть и мамой и бабулей -
Ничего не чуждо ей!
Со столом и кабинетом
Надо справиться? – Изволь!
Быть поэтом и при этом
Быть и женщиной – легко ль?
И воспеть ее не худо ль,
Сей прославить юбилей:
Все при ней – талант и удаль,
И Россия – всё при ней!


27 января 2002
Monday, March 31st, 2008
9:05 pm
стихи
* * *
Был закат Москве показан –
Рдяный, синий, золотой.
Был закат ничем не связан
С городскою суетой.

Беззащитна и прекрасна
Эта женщина, как сон.
С нею связывать напрасно
Братство, равенство, закон…

Красота идёт по свету,
Вырастая в высоте,
Словно требует к ответу…

Что ответить красоте?
Thursday, February 28th, 2008
7:02 pm
окончательный вариант
* * *
Поликлиника у ресторана,
старые московские дворы,
девочки, сошедшие с экрана –
наши параллельные миры.
Банк с охраной – пред вратами рая?,-
а под ним – для грешников - метро.
Параллели: в казино играя,
верить в справедливость и добро!
Параллели: храмы и постели
и гламур у дураков и дур;
берегись - нанижет параллели
молния на огненный шампур.

Параллели - словно рельсы к цели,
вместе и не вместе – визави…
Так еще ни разу не болели
параллели возрастов любви.
Помогите, Лобачевский, Риман –
точки встречи больно далеки!
Мир – улитка. В круге обозримом -
петли, завитки и узелки.
Параллелям вверенным не верьте,
прямизну пора пересмотреть.
То ли вихрем ты - к небесной тверди
то ли смерчем ты - в земную смерть.
Но о параллелях и спиралях,
о мирах, сокрытых про запас,
о глубинах и духовных далях
свет лазурный знает лучше нас…
Tuesday, February 5th, 2008
8:21 pm
стихи переводы
Карел Ложист (Бельгия)
Из цикла «Я выхожу к морю»)

Я выхожу к морю
покупаю жареного цыпленка
он меня узнает
я теряю аппетит
*
Я выхожу к морю
песок попахивает ареной
поборюсь с быком океаном
*
Я выхожу к морю
открываю путеводитель
но не пойду туда
куда поезда не ходят
*
Я выхожу к морю
страница кончила сжигать
будущую нашу встречу
жизнь моя красивей без тебя
*
Я выхожу к морю
мои друзья обжили уже свои тени
а руки которые я пожимаю
уже рабы вечернего ветра
*
Я выхожу в морю
на гигантском экране проецирован небоскреб
лайнер звезда уйма людей
и земля убегающая от их шагов.
Перевёл с французского К. Ковальджи
Friday, January 25th, 2008
6:28 pm
новые стихи
* * *
Ты в числе моих любимых, -
что мне делать на земле,
если ветер выдувает
из под ног моих тропу,
если молча мерзнут губы,
если ангел на игле, -
отзовись! -
неразглашенье
запечатало строку.
Ты в числе моих любимых,
уменьшается число.
Для меня все меньше женщин,
я для них – одни глаза.
Поворачивают сутки
в сердце старое сверло,
я убрал со стен картины
и расставил образа.
Жизнь умна и многослойна,
умножает этажи
через спальни и подвалы
увлекает на чердак.
Содрогнись - над крышей небо
разрывает рубежи
и как в пропасть низвергает
ни за что и просто так.
Thursday, January 24th, 2008
11:07 pm
новые стихиСЛИШКОМ
СЛИШКОМ

Одинокая светит свеча
Содрогаясь от ветра нездешнего

Слишком много больных у врача
Слишком много у Бога грешников
Слишком много теней у любви
Раскалённых ножей у прошлого
Слишком много вишневой крови
У железных людей под подошвами
Слишком много слов у ослов
Слишком много отцов у отечества
От чего в родники нанесло
Кучи неучей, немощной нечисти
Слишком тупо наморщены лбы
Слишком много у музыки грохота
Слишком много слепых у толпы
И великой власти у крохотных
Слишком много стволов у виска
Чёрных пятен у ясного солнышка

Слишком много в пустыне песка
Слишком мало капель на донышке
Saturday, January 19th, 2008
9:32 pm
Марина Цветаева
ДВЕ МАРИНЫ?
Не судите, да не судимы будете…
Поражен историей Марины Цветаевой с «большевиком» Борисом Бессарабовым. Парню было лет 18, ей лет на десять больше. Ничего о его жизни не знаю, кроме того, что умер в 1970-ом (где? кто его знал? рассказывал ли он кому-нибудь о ней?). Много и нежно писала о нем Марина Ивановна (и Аля), все это есть в «Записных книжках». Достаточно столкнуть два документа:
1.
Из записной книжки, февраль 1921 года:
«Мне хорошо с Борисом. Он ласков, как старший и как младший. – И мне с ним ДОСТОЙНО. …Аля его обожает…»
Из письма к Борису в день его отъезда.
«Борюшка! – Сыночек мой!
Вы вернётесь! – Вы вернётесь, потому что я не хочу без Вас…
…Борис — Русский богатырь! — Да будет над Вами мое извечное московское благословение. Вы первый богатырь в моем странноприимном дому.
— Люблю Вас. —
Тридцать встреч - почти что тридцать ночей! Никогда не забуду их: вечеров, ночей, утр, — сонной яви и бессонных снов — всё сон! - мы с Вами встретились не 1-ого русского января 1921 г., а просто в 1-ый день Руси, когда все были как Вы и как я!
Борис, мы - порода, мы — неистребимы, есть еще такие: где-нибудь в сибирской тайге второй Борис, где-нибудь у Каспия широкого — вторая Марина.
И все иксы-игреки, Ицки и Лейбы — в пейсах или в островерхих шапках со звездами — не осилят нас, Русь: Бориса — Марину .
Мое солнышко!
Целую Вашу руку, такую же как мою.
Спасибо Вам, сыночек, за — когда-то - кусок мыла, за – когда-то — кусок хлеба, за — всегда! — любовь! … и за тетрадочки, и за то, как сшивали, и за то, как переписывали Царь Девицу, — и за то, как будили и не будили меня!
Я затоплена и растоплена Вашей лаской!
Вы - как молотом — выбили из моего железного сердца - искры!
До свидания, крещеный волчек! Мой широкий православный крест над Вами и мое чернокнижное колдовство.
Помните меня! Когда тронется поезд - я буду yлыбаться – знаю себя! И Вы будете улыбаться — знаю Вас! - И вот: улыбка в улыбку - в последний раз - губы в губы!
И, соединяя все слова в одно: - Борис, спасибо!
Марина.»



2.

«Сводные тетради», выписка из письма Сергею Михайловичу Волконскому:

«Сижу и внимательно слушаю свою боль…я невинно решила, что Вас жду.
Но слушаю не только боль, еще молодого красноармейца (коммуниста), с которым дружила до Вашей книги, в котором видела и Советскую Россию и Святую Русь, а теперь вижу, что это просто зазнавшийся дворник, а прогнать не могу. Слушаю дурацкий хамский смех и возгласы, вроде: - «Эх, чорт! Что-то башка не варит!» - и чувствую себя оскорбленной до заледенения, а ничего поделать не могу.»
Запись 14 декабря 1921 года:
«Егорушку из-за встречи с С.М.В. не кончила – пошли Ученик и всё другое. Герой, с которого писала, верней дурак, с которого писала героя – омерзел.»

(«Егорушка» - поэма, связанная с образом Бориса, С.М.В. – упомянутый Волконский).

Не стану комментировать. Скажу только, что это не аннигиляция: убежден в искренности Марины Цветаевой. Две Марины? Безоглядная воспламеняемость (одна) и беспощадный ум (другая). И добавлю, что все это совершенно непостижимо для моей мужской сущности. Ни такой взлёт обожания, ни такая резкость разочарования.
Или дело не в женщине, а в чрезмерности творческой личности?
Wednesday, December 26th, 2007
11:24 pm
литература, религия
Кирилл Анкудинов (талантливый критик, живущий в Майкопе) в «ЛитРоссии» №50, 2007 хоть и с оговорками, но преклоняется перед Юрием Кузнецовым. «Юрий Кузнецов был пророком – и это не метафора и не преувеличение».
Мощный талант, спору нет. Но перехваленный смолоду (Кожинов назвал его гением), однобокий, без развития, деградирующий к концу века. Его сочинения «Сошествие в ад» и «Христос» почти графоманские (я не дочитал), а отдельные стихи – просто пародийные.
...И вот перед нами
Тень показалась, как туча в удушливый день.
Тень приближалась – косматая страшная тень.
...Это был Левиафан! И ударом хвоста
Ад всколыхнул и обрушил его на Христа.
Молнии злобы Христа оперили, как стрелы,
Он их стряхнул – и зеленую ветку омелы
Бросил в противника острым обратным концом.
Пал Сатана на колени и рухнул лицом.
В последнем интервью Владимиру Бондаренко (опубликованном в Ex libris в январе 2004 года) Юрий Кузнецов, говоря о работе над «Раем», докатывается до пошлой публицистики о кризисе октября 1993 года:
«- …Я еще подумываю, будет ли в Раю Григорий Распутин? Я склонен к этому, подумаю. Конечно, от себя я никуда не денусь, но я старался как можно больше внести объективности и в мировую, и в русскую историю. Чтобы это не только от меня исходило. Чтобы мой взгляд вписывался в большой угол зрения других людей. А что касается живых людей, попавших у меня в Ад, думаю, это почти бесспорно. Много зла сделали. Ответственны перед Богом. Те, например, кто подписал письмо 42 либеральных писателей об уничтожении инакомыслящих, - куда их было девать? Только в Ад.»
Правда, из его стихов 1991 года меня поразил «Живой голос» - даже пожалел, что не мною написано…
Я был с ним шапочно знаком. Грубоватый, крупный, малоподвижный, похожий на памятник. Одновременно было в нем что-то рыхлое, бабистое (мягкое, вялое рукопожатие). Однажды сидели вместе за столом в ЦДЛ – он, я и Женька Карпов с Ольгой Афремовой (которую Женька настойчиво продвигал). Юра вещал: женщины поэтами не бывают… Незадолго до его смерти мы выступали вместе с другими на вечере Литинститута…
Патриотисты в некрологе объявили его великим.

В тот же номере газеты Кедров, процитировав Пришвина («Пора признать, что любовь свободна от деторождения, а поэзия от стихов»), добавил от себя: «Поэзия умна. Но ум не поэзия. Поэзия религиозна, но религия не поэзия». Оба молодцы.

Кстати, в эти дни опять по СМИ слышу «католическое Рождество». Почему «католическое»? Христианское! Только по новому стилю, общепринятому официальному календарю - 25 декабря. Отмечают и католики, и протестанты, и православные (например, православные румыны, болгары, греки) :
Monday, December 10th, 2007
3:17 pm
стихи
* * *
Поликлиника у ресторана,
старые московские дворы,
девочки, сошедшие с экрана -
наши параллельные миры.
Банк с охраной - недоступней рая,
ниже - преисподняя метро.
Параллели: в казино играя,
верить в справедливость и добро!
Параллели: храмы и постели,
и гламур у дураков и дур.
Берегись - нанижет параллели
молния на огненный шампур.

Параллели - словно рельсы к цели,
вместе и не вместе - визави...
Так ещё ни разу не болели
параллели у времён любви.
Помогите, Лобачевский, Риман -
точки встречи больно далеки!
Мир - улитка. Всё, что обозримо -
петли, завитки и узелки.
Параллелям вверенным не верьте,
прямизну пора пересмотреть:
то ли вихрем ты - к небесной тверди,
то ли смерчем ты - в земную смерть.
Wednesday, December 5th, 2007
9:32 pm
новая книга
 

У меня в  издательстве «Время» вышла книжка «Избранная лирика», которую я буду представлять 12 декабря в Малом зале ЦДЛ в 18зо (приглашаю москвичей!). Книге предпосланы следующие слова от автора:

 

ТЕБЕ. ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

 

Тебе – это значит именно тебе, читателю.

А от кого и что?

Поэзия вращается в сфере, где один полюс – Исповедь, другой – Музыка. Ударишься в одну крайность – утратишь музыку, в другую – удалишься от слова. Поэзия жива, пока летает между полюсами. А какова ее орбита – зависит от конкретного времени и личности автора.

Теперь относительный штиль, и поэты, как правило,  весьма чутко прислушиваются к своему внутреннему миру, исходя из которого творят «внешний». Я же – выходец из первой половины прошлого века, когда внешний мир тщился заглушить музыку….

Мне выпали на долю всякие пертурбации, совсем не похожие на сегодняшние. На меня, как только я начал себя осознавать, навалились «исторические события». Я родился в Бессарабии (тогдашней Румынии) при короле Кароле  II-ом, в десять лет оказался в Советском Союзе, при Сталине, в одиннадцать – война, и я опять в при румынском короле, на сей раз – Михае I-ом и Антонеску, с четырнадцати - опять в Советском Союзе. Мне было пятнадцать, когда окончилась самая большая война, чему радуюсь до сих пор (отсюда и особенности мировосприятия). В шестнадцать пережил первую любовь ( вместе с первыми стихами) и с тех пор они (любовь и стихи) не покидали меня.

Учитывая все это, читатель может догадываться, что его ждет.

Будучи любопытным от рождения, я хотел быть как все и не как все, хотел объять необъятное (в результате - в моих сочинениях куда больше «широты», чем углубленности). И хотя мне выпала долгая жизнь, мне кажется, что только сейчас  начинаю жить. Вот такой парадокс.

Несколько слов о составе «Избранной лирики». Автор, немало написавший и напечатавший,  признается, что несколько растерялся. Сделать выборку по порядку, по годам? Это автору интересней, чем читателю. Устав от размышлений,  «взял за основу» две уже изданные, обладающие собственной целостностью,  книжки – «Тебе. До востребования» и «Зёрна»., между ними поместил подборку того, что посчитал существенным из других сборников, а в конце – стихотворения из новой, готовящейся книжки. Это, пожалуй, похоже на «кардиограмму» человека с опытом определённой судьбы (о ней шире можно судить по роману «Свеча на сквозняке» (1996 г.) и книге эссе «Обратный отсчёт» (2003 г.), судьбы под знаком неистребимой любви к поэзии (любви, которая сильней  отношения к собственным сочинениям).

Надеюсь на тебя, читатель. Эта книга – тебе, до востребования. Возможно, мое послание будет созвучно твоему стремлению к  гармонии, к нормальной жизни (в не совсем нормальные времена!).

Музыка отделяется от автора, исповедь – никогда.

Кирилл Ковальджи

 

 

Tuesday, December 4th, 2007
10:55 pm
стихи
 

* * *

Хлынул дождь с налёта,

как сквозь решето.

С ней случилось что-то,

я не знаю что:

позабыла боты,

вышла без пальто…

 

А за поворотом –

пьяное авто…

 

Monday, December 3rd, 2007
10:37 pm
стихи

*   *   *

Созвездия, оставаясь на месте

(известно и школьнику), -

удаляются

преспокойненько.

 

Так и ты,

не покидая дом,

удаляешься с каждым днём,

помогая так нежно,

звезда моя,

приближению небытия…

Thursday, November 29th, 2007
10:55 pm
стихи

ПОД ОКНАМИ

 

Под окнами

строем тюльпаны,

как на параде - желтые, красные

(неизбежное эхо – прекрасные!)

 

Под окнами

тихо струятся  фонтаны,

над ними солнце, свечение майское

(отзывается  – райское!)

 

Тюльпаны, фонтаны, солнце и птицы –

чтоб наслаждались окна

больницы…

………………………

А наутро - тюльпаны стали червонными,

чернотой огорченными.

Цветам в раю увядать не резон, -

электрокосилка срезает газон…

…………….

Снится больному – он мальчик босой,

Он бежит по траве, увлажненной росой.

Чья-то тень полосой,

словно кто-то с косой…

 

 
[ << Previous 20 ]
Пролог   About LiveJournal.com